<<
>>

История «автобиологии»


Как типичный представитель поколения немецких «мандаринов», по характеристике Рингера (Ringer, 1969), о которых мы говорили в первой главе, Майр и в исторических трудах стремился скорее к синтезу, энциклопедичности и фундаментальности, чем к узкой специализации.
Основное внимание он уделял истории фундаментальных проблем, идей, принципов и концепций, растягивавшейся нередко на многие столетия. Социальная история науки, ее институционализация и биографии ученых интересовали Майра гораздо меньше. По его собственному признанию, наибольшее влияние на его обращение к истории науки оказало чтение труда
А.              Ловеджоя «Великая цепь бытия» (Lovejoy, 1936), из которого он узнал почти все, что читал раньше об истории науки как истории идей (цит. по: Burkhardt, 1994: 369). Среди других авторов, развивавших сходный подход, Майр называл неокантианца Э. Кассине- ра с его учением о языке, мифе, науке и искусстве как символических формах познания, а также выходца из России А. Койре. Последний предостерегал от неисторического подхода к источникам и подчеркивал необходимость помещать их в соответствующую интеллектуальную традицию и теоретическую среду в зависимости от менталитета, предпочтений и антипатий их авторов. К списку имен следует добавить и Л. фон Ранке, так как во всех ис- торико-биологических трудах Э. Майра прослеживается свойственное ему критическое отношение к первоисточнику, а также стремление в каждом сюжете выделить «общую идею», определяющую ход событий, при пристальном внимании и к частностям, и к общей социально-культурной обстановке.
Бесспорно, на всех историко-научных трудах Майра в той или иной степени сказывается влияние многих современных историков и методологов науки, таких как И. Лакатос, Дж. Холтон, и особенно Т. Кун, с его учением о «сменах парадигм» и «научных революциях», которые Майр активно использовал при изучении переломных моментов в истории эволюционной биологии. He чужды были ему и историко-методологические поиски неогегельянцев, включая их марксистскую ветвь. Он часто подчеркивал плодотворный путь движения познания от тезиса через антитезис к синтезу. С сочувствием он цитировал и пионерские работы советского физика, марксиста и историка науки Б.М. Гессена, сделавшего на Международном конгрессе в Лондоне 1931 г. блестящий доклад о социально-экономических условиях возникновения теории И. Ньютона, от которого, по признанию зарубежных ученых, берет начало современная социальная история науки. Однако Майр никогда не заимствовал просто те или иные теоретические концепции и методологические подходы. Все они были им творчески усвоены и переработаны.
Оригинальная методика Майра как историка науки с наибольшей силой проявилась в коллективной монографии «Эволюционный синтез. Перспективы унификации биологии» (The Evolutionary Synthesis..., 1980), подготовленной под редакцией Э. Майра и
В.              Провайна, а также в его фундаментальной монографии «Рост биологического знания» (Мауг, 1982с), объем которой чуть меньше 1000 страниц. Заметим, что к этому времени уже никто не осмеливался в одиночку дать обзор развития всей биологии в мировом масштабе, и образцом Майру, видимо, служили сочинения, переставшие выходить за полвека до этого.
Во введении «Как писать историю биологии» автор постарался кратко изложить свое понимание ее предмета, задач и методов (Мауг, 1982: 1-20). В хаосе разнообразных подходов и методов Майр пытался найти собственный путь, который позволил бы объективно проследить не столько историю идей, сколько историю фундаментальных проблем и попыток их решения с момента их зарождения до сегодняшнего дня, а также историю принципов, которые формируют концептуальную структуру науки (Мауг, 1982с: I). Он признавал, что историк, пытающийся рассмотреть столь обширную область науки, неизбежно вынужден изложить результаты в общем, кратком и отселектированном виде (Мауг, 1982с: 17).
Без понимания сути противоречий, накопившихся в науке прошлого, по мнению Майра, невозможно понять ее современное состояние. При этом он считал, что история науки, как и сама наука, нуждается в постоянной перепроверке уже достигнутых результатов, так как интерпретации предшествовавших авторов породили немало историко-научных мифов, принятых на веру прошлыми поколениями ученых и сохранившихся до наших дней. История науки была для него и способом рефлексии современного научного знания, способом защиты от создания новых околонаучных или даже псевдонаучных мифов, а также предостережением против повторения ошибок прошлого. Майр прекрасно осознавал, что выполнение подобной функции по плечу только историку, прекрасно ориентирующемуся в современной науке, и тратил много сил и труда, с одной стороны, на биологическое образование историков науки, а с другой стороны — на гуманитарное, прежде всего философское и историческое образование биологов.
Всякий историк науки, стремящийся к объективному изложению прогресса научного знания и всесторонней интерпретации тех или иных концепций, по мнению Майра, должен прежде всего ответить на следующие вопросы: «Кто? Когда? Где? Что? Как? Почему?» (Мауг, 1982: 1-2). Различные комбинации этих вопросов и поиски ответов на них предопределяют своеобразие нескольких исследовательских концепций в области истории биологии, которые Майр, следуя складывавшейся к тому времени традиции, определял как разные формы историй: лексиографическая, хронологическая, биографическая, социально-культурная, проблемная. Признавая важность каждой из них, Майр в то же время полагал, что только история проблем позволяет создать объективную картину сложного и противоречивого характера развития биологического знания. Учитывая долгую историю основных проблем современной биологии, корни которых уходят нередко еще в мифологию или античную науку, а большинство из них были известны еще Аристотелю, Майр предпочитал следовать в истории биологии за английским историком Л. Астоном, призывавшим в середине XIX в. изучать историю проблемы, а не периоды развития науки. Это предполагает процессуальный, а не событийный анализ истории биологии. Подобная установка соответствует взглядам английского философа-неогегельянца Р. Коллингвуда, говорившего в 1939 г., что история должна концентрироваться не на событиях, а на процессах, которые не имеют ни начала, ни конца, а переходят плавно друг в друга. Впитавший еще в детстве, в семье основные идеи немецкой классической философии, Майр находился в явной оппозиции к методологии логического неопозитивизма с его верой в универсальность анализа логической структуры научной теории (Мауг, 1982: 6).
Для понимания сути проблем биологии гораздо более важным. Майр считал изучение их истории в хронологической последовательности, включающей не только достижения, но и бесчисленные ошибки, заблуждения. Такой подход предполагал и специальный анализ мировоззренческих и идеологических постулатов, определявших то или иное решение проблемы, а также используемые при этом фактические доказательства. Социологические и биографические аспекты Майр использовал в той мере, в какой это было необходимо для понимания причин выбора анализируемым автором определенной стратегии решения проблем. В целом Майр не выходил за рамки сведений, сообщаемых в популярных в первой половине XX в. сводках по общей истории биологии, таких как, например, изданная на немецком языке двухтомная книга Э. Радля «История биологических теорий» (Radi, 1905-1909) или же опубликованная в 1920-1924-х гг. на шведском языке книга Э. Норденш- киёльда «История биологии» (Nordenskiold, 1928), переведенная сразу же на английский и немецкий языки. В качестве источника биографических сведений Майр использовал также многотомный словарь научных биографий «Dictionary Scientific Biography», издаваемый в США, а также сводки по истории отдельных отраслей биологических наук.
Преобладание проблемного подхода в своих историко-научных сочинениях Майр объяснял тем, что он как биолог может сделать это более квалифицированно, чем написание биографий или социальной истории биологии. Суть проблемной истории Майр видел в поисках ответа на вопросы «Почему развивалась та или иная концепция, в тот или иной момент времени, в той или иной стране, тем или иным исследователем?» (Мауг, 1982: 7). В качестве примера он приводил ответ на вопрос о причинах появления генетики популяций в Советской России, четырехкратное независимое появление идеи естественного отбора в Англии, одновременное, независимое переоткрытие законов Г. Менделя 1900 г. тремя учеными разных стран и т. д. Подобный подход к истории биологии, по мнению Майра, в максимальной степени гарантирует от субъективизма и упрощения в истории науки. Он не скрывал, что в изложении истории концепций ему близка гегелевская триада «тезис — антитезис и синтез», и признавал, что в этом отношении его труды в какой-то степени соответствуют методологии марксизма.
Сформулированным им принципам историко-научного исследования Майр, в целом, следовал во всех своих трудах по истории биологии, которые стали наглядной демонстрацией достоинств и недостатков когнитивного анализа актуальных проблем, историю которых невозможно исследовать, не зная их современного состояния. С одной стороны, его книги были сугубо объективной историей, так как субъект, творец науки, чаще всего брался только в рамках интеллектуальной, а не социально-культурной среды, а с другой стороны, их правильнее назвать историей личностной биологии или «автобиологией», как это сделал Симпсон в рецензии на книгу Майра «Рост биологического знания» (Simpson, 1982). Майр изучал только те темы, которые занимали центральное место в его научных интересах: дилеммы популяционного или типологического мышления, дискретная или слитная наследственность, роль натуралистских традиций в современных исследованиях эволюции и биоразнообразия. Упрекая других авторов, в частности,
Э.              Радля, в предвзятости изложения тех или иных концепций, когда антидарвиновские позиции не позволили адекватно изложить теорию естественного отбора, и призывая к максимальной объективности, Майр не всегда следовал этим установкам и не скрывал симпатии к авторам наиболее близких ему по духу концепций.
Подобная субъективность не сразу заметна на фоне глобальной панорамы интеллектуальной жизни эпохи (Zeitgeist), мастерского подбора тем, убедительности их изложения и интерпретаций, характерного умения использовать в свою пользу не только ясные современные концепции, но и частные воззрения прошлых эпох, историческое изложение которых предполагает понимание их сути и наличие специальных научных знаний. Широта майров- ского подхода впечатляющая, и немногие из исследователей в области истории биологи оказали столь огромное воздействие на ее развитие. В то же время было неверно представлять его историкобиологические труды как модель современных исследований. Напротив, по мере профессионализации и институционализации история биологии в конце XX в. все больше дрейфовала в сторону гуманитарных наук, становясь скорее частью истории, чем биологии, и включая в свой арсенал все больше методов и концепций, разработанных в недрах социологии, антропологии, психологии, культурологии и т. д. В то время как в трудах Майра доминировал анализ истории идей и их интерпретация скорее в духе интерна- лизма, среди историков науки все больше преобладал экстернали- стский подход к науке как социальной практике, ее институционализации, в виде социальных сетей и культурных измерений. Многим кажется устаревшим его стремление с позиций сегодняшней науки рассматривать дискуссии прошлого, когда сами обсуждаемые проблемы, не говоря уже о контексте их постановки и решения, были совершенно другими.
Само положение Майра как одного из архитекторов и лидеров СТЭ не позволяло сохранить объективность в анализе исторических перипетий конфликтующих школ, идей, концепций. «Автобиология» Майра неизбежно стала ультрасубъективной, так как в прошлом он искал в первую очередь доказательства правильности своих современных теоретических положений. Это был способ защиты своих взглядов и СТЭ в целом, что становилось особенно актуальным в период широкого распространения молекулярно-биологических исследований, финансированию которых отдавался явный приоритет по сравнению с классическими отраслями биологии. He случайно, видимо, и временное совпадение обращения Майра к истории науки, ставшей одной из основных сфер его деятельности, с первыми триумфальными открытиями в области молекулярной генетики, удостоенными Нобелевской премии: разгадкой структурной модели ДНК Дж. Уотсоном и Ф. Криком (1953), синтезом С. Очоа РНК в пробирке (1955), выделением
А.              Корнбергом ДНК-полимеразы и синтез ДНК (1957), расшифровкой кодонов М. Ниренбергом, Р. Холли, Х.Г. Кораной и Дж. Мат- теем (1961-1965), установлением схемы регуляции действия генов у бактерий Ф. Жакобом и Ж. Моно (1961).
В условиях тотального наступления молекулярной биологии на классические отрасли знания Майр надеялся найти в истории науки оправдание их сохранения и дальнейшего развития. Он стремился показать, что основные проблемы биоразнообразия, наследственности и изменчивости, эволюции, как показывает история науки, решались и могут дальше решаться только совместными усилиями различных отраслей биологии. История была для него способом вербовки новых поколений учеников из представителей гуманитарных профессий, когда их приток с биологических факультетов явно оскудел в связи с притягательной силой новейших открытий в области генетики, биохимии, клеточной биологии, сулящих начинающим ученым блестящие карьеры, большие гранты, а в случае удачи даже Нобелевские премии.
В связи с этим неудивительна та страсть, с которой Майр отдавался исследованиям в истории науки, побуждая к тому же своих учеников и последователей, в личных беседах и корреспонденциях по истории биологии ища ответы на современные проблемы. Используя свой авторитет и многочисленные контакты, он стремился подвигнуть на написание истории своих открытий других архитекторов СТЭ (Ф.Г. Добржанского, Б. Ренша, Дж. Симпсона и др.), одного из создателей этологии (Н. Тинбергена), а также стимулировал организацию и проведение ряда историко-биологических конференций и симпозиумов. Как справедливо указывал Бур- хардт (Burkhardt, 1994: 360), изучение майровского архива и его огромной корреспонденции обязательно прольет свет на многие события в истории биологии во второй половине XX в.
Таким образом, особенности Э. Майра как историка науки проявились, прежде всего, в его явной склонности к когнитивной, а не к социальной истории науки. Само обращение к истории диктовалось стремлением найти в трудах предшественников дополнительные доказательства своих взглядов. С этой целью он обращался к первоисточникам, интерпретируя их нередко с позиций сегодняшнего дня, а не с учетом требований антикваризма. Выделяя центральные моменты в мировоззрении и научных взглядах своих предшественников, Майр не только рассказывал о восприятиях их современниками, а также о реакциях автора на труды других ученых, особенно научных оппонентов, но также сравнивал используемые ими понятия и созданные концепции с собственными трактовками. Он был убежден, что суть проблем эссенциализма, эволюции и наследственности была в прошлые эпохи такой же, как и в наши дни. Таким образом, здесь была попытка комбинировать логическое с историческим, презентизм с антикваризмом, интернализм с экстернализмом, с явным предпочтением первых членов этих классических дилемм в истории биологии. 
<< | >>
Источник: э. и. колчинский. ЭРНСТ МАЙР И СОВРЕМЕННЫЙ ЭВОЛЮЦИОННЫЙ СИНТЕЗ. 2006

Еще по теме История «автобиологии»:

  1. История
  2. 1. Две истории науки
  3. Истории о тарпанах…
  4. К ИСТОРИИ ВОПРОСА
  5. СТРАНИЦЫ ИЗ ИСТОРИИ зоологии
  6. История биоты Мирового океана
  7. Портал "ПЛАНЕТА ЖИВОТНЫХ". История сенбернаров, 2010
  8. История одной философии
  9. ДОЛГАЯ ИСТОРИЯ МЛЕКОПИТАЮЩИХ
  10. История создания антигельминтиков
  11. Портал "ПЛАНЕТА ЖИВОТНЫХ". История ездовых собак, 2010